Неточные совпадения
Г-жа Простакова.
Бредит, бестия! Как будто благородная! Зови же ты мужа, сына. Скажи им,
что, по милости Божией, дождались мы дядюшку любезной нашей Софьюшки;
что второй наш родитель к нам теперь пожаловал, по милости Божией. Ну, беги, переваливайся!
— Вы должны ее любить. Она
бредит вами. Вчера она подошла ко мне после скачек и была в отчаянии,
что не застала вас. Она говорит,
что вы настоящая героиня романа и
что, если б она была мужчиною, она бы наделала зa вас тысячу глупостей. Стремов ей говорит,
что она и так их делает.
Доктор и доктора говорили,
что это была родильная горячка, в которой из ста было 99 шансов,
что кончится смертью. Весь день был жар,
бред и беспамятство. К полночи больная лежала без чувств и почти без пульса.
— Я не в
бреду; пожалуйста, сделай, чтобы не было разговоров о том,
что я выстрелил в себя нарочно.
К утру
бред прошел; с час она лежала неподвижная, бледная и в такой слабости,
что едва можно было заметить,
что она дышит; потом ей стало лучше, и она начала говорить, только как вы думаете, о
чем?..
Ночью она начала
бредить; голова ее горела, по всему телу иногда пробегала дрожь лихорадки; она говорила несвязные речи об отце, брате: ей хотелось в горы, домой… Потом она также говорила о Печорине, давала ему разные нежные названия или упрекала его в том,
что он разлюбил свою джанечку…
Сначала они было береглись и переступали осторожно, но потом, увидя,
что это ни к
чему не служит,
брели прямо, не разбирая, где большая, а где меньшая грязь.
Чичиков дал ей медный грош, и она
побрела восвояси, уже довольная тем,
что посидела на козлах.
Они себя не помнили от испуга, когда услышали,
что он «сегодня сбежал», больной и, как видно из рассказа, непременно в
бреду!
Говорит она нам вдруг,
что ты лежишь в белой горячке и только
что убежал тихонько от доктора, в
бреду, на улицу и
что тебя побежали отыскивать.
— Это так… не беспокойтесь. Это кровь оттого,
что вчера, когда я шатался несколько в
бреду, я наткнулся на одного раздавленного человека… чиновника одного…
— Да как же мог ты выйти, коли не в
бреду? — разгорячился вдруг Разумихин. — Зачем вышел? Для
чего?.. И почему именно тайком? Ну был ли в тебе тогда здравый смысл? Теперь, когда вся опасность прошла, я уж прямо тебе говорю!
— Нет, не
брежу… — Раскольников встал с дивана. Подымаясь к Разумихину, он не подумал о том,
что с ним, стало быть, лицом к лицу сойтись должен. Теперь же, в одно мгновение, догадался он, уже на опыте,
что всего менее расположен, в эту минуту, сходиться лицом к лицу с кем бы то ни было в целом свете. Вся желчь поднялась в нем. Он чуть не захлебнулся от злобы на себя самого, только
что переступил порог Разумихина.
— Нет, не сказал… словами; но она многое поняла. Она слышала ночью, как ты
бредила. Я уверен,
что она уже половину понимает. Я, может быть, дурно сделал,
что заходил. Уж и не знаю, для
чего я даже и заходил-то. Я низкий человек, Дуня.
Дуня припомнила, между прочим, слова брата,
что мать вслушивалась в ее
бред, в ночь накануне того последнего рокового дня, после сцены ее с Свидригайловым: не расслышала ли она чего-нибудь тогда?
Раскольникова мучило то,
что этот бессмысленный
бред так грустно и так мучительно отзывается в его воспоминаниях,
что так долго не проходит впечатление этих горячешных грез.
И квартира не факт, а
бред; я знаю,
что им говорить…
— Эвося! О
чем бредил? Известно, о
чем бредят… Ну, брат, теперь чтобы времени не терять, за дело.
Вы и вчера говорили,
что не в
бреду, особенно даже напирали,
что не в
бреду!
Минутами он чувствовал,
что как бы
бредит: он впадал в лихорадочно-восторженное настроение.
—
Что вы врете! — дерзко вскричал он, — да и как вы могли, стоя у окна, разглядеть бумажку! Вам померещилось… на подслепые глаза. Вы
бредите!
Как: из-за того,
что бедный студент, изуродованный нищетой и ипохондрией, накануне жестокой болезни с
бредом, уже, может быть, начинавшейся в нем (заметь себе!), мнительный, самолюбивый, знающий себе цену и шесть месяцев у себя в углу никого не видавший, в рубище и в сапогах без подметок, — стоит перед какими-то кварташками [Кварташка — ироническое от «квартальный надзиратель».] и терпит их надругательство; а тут неожиданный долг перед носом, просроченный вексель с надворным советником Чебаровым, тухлая краска, тридцать градусов Реомюра, [Реомюр, Рене Антуан (1683–1757) — изобретатель спиртового термометра, шкала которого определялась точками кипения и замерзания воды.
В
бреду вырывались у ней слова, по которым можно было заключить,
что она гораздо более подозревала в ужасной судьбе сына,
чем даже предполагали.
— Фу, какой странный! — повторил Заметов очень серьезно. — Мне сдается,
что вы все еще
бредите.
— Ведь обыкновенно как говорят? — бормотал Свидригайлов, как бы про себя, смотря в сторону и наклонив несколько голову. — Они говорят: «Ты болен, стало быть, то,
что тебе представляется, есть один только несуществующий
бред». А ведь тут нет строгой логики. Я согласен,
что привидения являются только больным; но ведь это только доказывает,
что привидения могут являться не иначе как больным, а не то
что их нет самих по себе.
Правда, он и не рассчитывал на вещи; он думал,
что будут одни только деньги, а потому и не приготовил заранее места, — «но теперь-то, теперь
чему я рад? — думал он. — Разве так прячут? Подлинно разум меня оставляет!» В изнеможении сел он на диван, и тотчас же нестерпимый озноб снова затряс его. Машинально потащил он лежавшее подле, на стуле, бывшее его студенческое зимнее пальто, теплое, но уже почти в лохмотьях, накрылся им, и сон и
бред опять разом охватили его. Он забылся.
Раскольников смотрел на все с глубоким удивлением и с тупым бессмысленным страхом. Он решился молчать и ждать:
что будет дальше? «Кажется, я не в
бреду, — думал он, — кажется, это в самом деле…»
«Скверно то,
что я почти в
бреду… я могу соврать какую-нибудь глупость…»
— А знаешь
что? Ведь ты
бредишь! — заметил наблюдавший его пристально Разумихин.
Наконец, пришло ему в голову,
что не лучше ли будет пойти куда-нибудь на Неву? Там и людей меньше, и незаметнее, и во всяком случае удобнее, а главное — от здешних мест дальше. И удивился он вдруг: как это он целые полчаса бродил в тоске и тревоге, и в опасных местах, а этого не мог раньше выдумать! И потому только целые полчаса на безрассудное дело убил,
что так уже раз во сне, в
бреду решено было! Он становился чрезвычайно рассеян и забывчив и знал это. Решительно надо было спешить!
На тревожный же и робкий вопрос Пульхерии Александровны, насчет «будто бы некоторых подозрений в помешательстве», он отвечал с спокойною и откровенною усмешкой,
что слова его слишком преувеличены;
что, конечно, в больном заметна какая-то неподвижная мысль, что-то обличающее мономанию, — так как он, Зосимов, особенно следит теперь за этим чрезвычайно интересным отделом медицины, — но ведь надо же вспомнить,
что почти вплоть до сегодня больной был в
бреду, и… и, конечно, приезд родных его укрепит, рассеет и подействует спасительно, — «если только можно будет избегнуть новых особенных потрясений», прибавил он значительно.
— Ну да, да, да, — торопливо и неизвестно
чему поддакивал Разумихин, — так вот почему тебя тогда… поразило отчасти… а знаешь, ты и в
бреду об каких-то колечках и цепочках все поминал!.. Ну да, да… Это ясно, все теперь ясно.
Ведь если б вы за собой что-либо чувствовали, так вам именно следовало бы напирать:
что непременно, дескать, в
бреду!
Но чуть
что приметишь,
бред, например, али жар, али
что, тотчас же разбуди меня.
«Вона! Эк ведь расползлась у них эта мысль! Ведь вот этот человек за меня на распятие пойдет, а ведь очень рад,
что разъяснилось, почему я о колечках в
бреду поминал! Эк ведь утвердилось у них у всех!..»
— Вы, впрочем, не конфузьтесь, — брякнул тот, — Родя пятый день уже болен и три дня
бредил, а теперь очнулся и даже ел с аппетитом. Это вот его доктор сидит, только
что его осмотрел, а я товарищ Родькин, тоже бывший студент, и теперь вот с ним нянчусь; так вы нас не считайте и не стесняйтесь, а продолжайте,
что вам там надо.
— Надоели они мне очень вчера, — обратился вдруг Раскольников к Порфирию с нахально-вызывающею усмешкой, — я и убежал от них квартиру нанять, чтоб они меня не сыскали, и денег кучу с собой захватил. Вон господин Заметов видел деньги-то. А
что, господин Заметов, умен я был вчера али в
бреду, разрешите-ка спор!
Ведь вот будь вы действительно, на самом-то деле преступны али там как-нибудь замешаны в это проклятое дело, ну стали бы вы, помилуйте, сами напирать,
что не в
бреду вы все это делали, а, напротив, в полной памяти?
Поверь,
что это сущий
бред,
И слабых душ одни лишь предрассудки...
У дверей светлицы Швабрин опять остановился и сказал прерывающимся голосом: «Государь, предупреждаю вас,
что она в белой горячке и третий день как
бредит без умолку».
Как суетится!
что за прыть!
А Софья? — Нет ли впрямь тут жениха какого?
С которых пор меня дичатся как чужого!
Как здесь бы ей не быть!!..
Кто этот Скалозуб? отец им сильно
бредит,
А может быть не только,
что отец…
Ах! тот скажи любви конец,
Кто на три года вдаль уедет.
— Кто такой Аркадий Николаич? — проговорил Базаров как бы в раздумье. — Ах да! птенец этот! Нет, ты его не трогай: он теперь в галки попал. Не удивляйся, это еще не
бред. А ты пошли нарочного к Одинцовой, Анне Сергеевне, тут есть такая помещица… Знаешь? (Василий Иванович кивнул головой.) Евгений, мол, Базаров кланяться велел и велел сказать,
что умирает. Ты это исполнишь?
Базарову становилось хуже с каждым часом; болезнь приняла быстрый ход,
что обыкновенно случается при хирургических отравах. Он еще не потерял памяти и понимал,
что ему говорили; он еще боролся. «Не хочу
бредить, — шептал он, сжимая кулаки, —
что за вздор!» И тут же говорил...
«
Бред какой», — подумал Самгин, видя лицо Захария, как маленькое, бесформенное и мутное пятно в темноте, и представляя,
что лицо это должно быть искажено страхом. Именно — страхом, — Самгин чувствовал,
что иначе не может быть. А в темноте шевелились, падали бредовые слова...
Но и рассказ Инокова о том,
что в него стрелял регент, очевидно,
бред. Захотелось подробно расспросить Инокова: как это было? Он пошел в столовую, там, в сумраке, летали и гудели тяжелые, осенние мухи; сидела, сматывая бинты, толстая сестра милосердия.
«
Что она —
бредит?» — подумал Самгин, оглядываясь, осматривая маленькую неприбранную комнату, обвешанную толстыми драпировками; в ней стоял настолько сильный запах аптеки,
что дым табака не заглушал его.
— Увезли? — спросил он, всматриваясь в лицо Самгина. — А я вот читаю отечественную прессу. Буйный
бред и либерально-интеллигентские попытки заговорить зубы зверю. Существенное — столыпинские хутора и поспешность промышленников как можно скорее продать всё,
что хочет купить иностранный капитал. А он — не дремлет и прет даже в текстиль, крепкое московское дело. В общем — балаган. А вы — постарели, Самгин.
— Помяты ребра. Вывихнута рука. Но — главное — нервное потрясение… Он всю ночь
бредил: «Не давите меня!» Требовал, чтоб разогнали людей дальше друг от друга. Нет, скажи —
что же это?